Соколиная охота — разновидность охоты с использованием приручённых хищных птиц преимущественно из отряда Соколообразные (семейств соколиных и ястребиных). Царская охота с X по XVII век. М., Этот замечательный дореволюционный автор даже сообщает точное местонахождение Олегова соколиного двора — «в Соколье в. Соколиная охота в 17 веке. «Соколиная охота – царская, псовая – барская, ружейная - крестьянская. Зарождение соколиной охоты.
соколиная охота 17 век
Главная >> Соколиная охота

Соколиная охота царя Алексея Михайловича

В нашей стране расцвет соколиной охоты пришелся на XVII век, при царствовании Алексея Михайловича Романова. Но и сегодня заводчиков ловчих. Соколиная охота издавна известна на Руси; она особенно процветала в XVII веке, при царе Алексее Михайловиче. В Московском государстве соколы ловились на.

Дорогой читатель. Если Вы заглянули на эту страничку нашего портала, значит, Вы, скорее всего, не новичок — в русской истории ли, в охоте ли с ловчей птицей. Поэтому Вы можете сразу же задать вопрос: почему рассказы по истории русской соколиной охоты начинаются с XI века. Почему не с самого начала, которое все относят к эпохе Вещего Олега, то есть на лет раньше?

А я задам Вам встречный вопрос — а откуда Вы знаете, что в именно в X веке и именно Вещий Олег принёс на Русь соколиную охоту, переняв её, по мнению одних исследователей, от хазар, по мнению других — от варягов?

Скорее всего, Вы прочитали об этом на каком-либо сайте или в какой-либо хорошей книге — например: Флинт В. Сокол на перчатке. Или, скажем: Н. Этот замечательный дореволюционный автор даже сообщает точное местонахождение Олегова соколиного двора — «в Соколье в Киеве, под горой, против церкви Рождества Христова» С.

Но вот откуда он сам об этом узнал, автор, к сожалению, не сообщает. То есть, как говорят историки, не приводит ссылку на источник, и верим мы ему в этом вопросе только потому, что он исследователь авторитетный и добросовестный. А если бы не так, то… боюсь, мы бы с Вами имели полное право засомневаться — а уж не вычитал ли наш автор эти сведения ещё в какой-нибудь книге, может быть, и не слишком серьёзной, или, того интереснее, попросту всё выдумал?

Нет, Кутепова ни в чём таком ужасном я не хочу подозревать, просто не понимаю, «откуду есть пошла», как говаривал древнерусский летописец, эта версия с Олеговым соколиным двором. Ни в одной древнейшей русской летописи таких сведений нет — ни в Повести временных лет, ни в Новгородских летописях, ни даже в т.

Может быть, ответ следует искать в киевской топонимике и старинных преданиях. Что ж, передаваемые от поколения к поколению рассказы — дело хорошее, достойное всяческого уважения и поощрения, но, к сожалению, нередки случаи, когда подобная «народная память» шутит с нами развесёлые шутки, особенно когда речь идёт о событиях тысячелетней давности.

Поэтому проявлю осторожность: не буду спорить, но и писать здесь про Олега, как про зачинателя древнерусской охоты с хищной птицей, не стану. Начну сразу с того периода, про который точно известно, что соколиная охота на Руси БЫЛА, поскольку это зафиксировано в письменных источниках — то есть с XI века.

А к Вам, дорогие любители соколиной охоты и русской истории, колоссальная просьба: Если Вы знаете что-либо о соколином дворе Олега в Киеве в Соколье — пожалуйста, сообщите на наш сайт. Откуда пошло это утверждение, ныне повторяемое всеми авторами. Будем Вам чрезвычайно признательны. И ещё один вопрос.

А что, если соколиная охота появилась на Руси не при Олеге, а чуть позже. Что в этом плохого или страшного. Древняя Европа охотилась с ястребами уже в VI столетии, ну и ради Бога. Состязаться с кем-либо в данном вопросе — занятие совершенно бессмысленное, тем более, что наши сверхдалёкие предки, напротив, вполне могли охотиться с ловчими птицами задолго до Олега.

И это тоже недоказуемо, поскольку письменно зафиксированных свидетельств у нас нет. Впрочем, и для XI-го, и для XII-го, и для дальнейших столетий сведений по древнерусской соколиной охоты до обидного мало. Собственно, для указанных двух веков письменных свидетельств всего пять : два разных варианта одного и того же параграфа юридического документа — т.

И ещё — «Слово о полку Игореве». Есть некоторые упоминания и в былинах так называемого «Киевского цикла» — источнике очень специфическом, работать с которым надо сверхаккуратно — как, впрочем, и с любым источником любой эпохи, включая нашу с Вами — современную.

Вот так и создаётся впечатление, что изучать древнейший период русской соколиной охоты — занятие неблагодарное и бесперспективное. Потому и проносятся через первые несколько сотен лет, со свистом пролетают мимо, вперёд, к XVII веку, все исследователи русской охоты с ловчей птицей; потому, когда заходит о ней речь, мы сразу же представляем себе сокольников царя Алексея Михайловича — в красных терликах, с белыми кречетами на рукавицах, — совершенно позабыв о соколиных охотниках более ранних времён.

Так какими они всё же были, эти древнерусские сокольники, как охотились, с кем и на кого. В нашем распоряжении всего пять письменных свидетельств — но, может быть, не всего пять, а целых пять, да плюс ещё великое «Слово о полку Игореве» и, с некоторыми оговорками, древнерусские былины?

О знаменитом охотнике Владимире Мономахе и о том, что даже преступление может иной раз сослужить потомкам добрую службу. Как-то раз в XI веке на Руси случилось пренеприятное происшествие. Некто, не обременённый моральными устоями и элементарным воспитанием, совершил кражу, утянув из чужой ловушки для птиц — перевеса — хищную птицу.

Для чего она ему понадобилась, речь впереди, а как он ухитрился это сделать, принимая во внимание, что охота с перевесом предполагает присутствие его, перевеса, хозяина, — о том История умалчивает. Не исключено, что воришка подрезал в сетке веревку, и это каким-то образом поспособствовало исполнению его коварного замысла.

Есть и такая версия, что в те времена устройство перевеса несколько отличалось от более позднего, и он срабатывал автоматически об этом пишет Н. Кутепов; см. Книга выложена в интернете. Как бы то ни было, птицу наш антигерой украл, но на этом воровское счастье его покинуло.

Негодника поймали и заставили заплатить пострадавшей стороне 1 гривну за верёвку и 1 гривну за птицу судьба которой неизвестна; не исключено, что, пока злоумышленника тащили на княжеский суд, она попросту улетела. Ещё 6 гривен — 3 за верёвку и 3 за птицу — незадачливому вору пришлось выплатить в пользу судившего его князя.

Так что птица — то ли ястреб, то ли сокол — влетела преступнику в копеечку точнее, «в ногатенку»: копеек тогда ещё не было. Случай этот оказался зафиксирован в величайшем древнерусском законодательном документе — «Русской Правде», впервые составленном даже ещё раньше описываемого события — при князе Ярославе Мудром годы жизни ок.

Неизвестно, был ли во времена Ярослава в законодательстве пункт о краже ловчих птиц, так как тот древнейший вариант документа редакция , до наших дней не дошёл. Но уже при сыновьях мудрого князя «Русская Правда» содержала такую статью: «А оже украдуть чюжь пес, любо ястреб, любо сокол, то за обиду 3 гривны».

О перевесе в том варианте ничего не говорилось, а сумма штрафа в 3 гривны была почти универсальной — её взимали и за кражу коня, и за испорченную княжескую борть, и за «умученного» без «княжа слова» чужого смерда, и за отрубленный в драке мечом палец… Всяческих безобразий, как видите, и в ту эпоху хватало!

В момент знаменательной кражи страной правил родной внук Ярослава, князь Владимир Всеволодович Мономах, чьё имя, бесспорно, занимает одно из важнейших мест в истории русской соколиной охоты и в русской истории вообще. К охоте — «ловам», как тогда говорили — Владимир Всеволодович относился очень серьёзно, называя её «труд свой» в отличие от царя Алексея Михайловича, именовавшего охоту «потехой».

Надо думать, такое отношение было свойственно тогдашнему княжескому менталитету. Не случайно в своём знаменитом «Поучении детям» имеются в виду, конечно, его собственные дети Мономах отвёл охоте почётнейшее место: включил её в перечень тех своих важнейших занятий-обязанностей, которые следовало начинать с молитвы, причём поставил её сразу после судебной деятельности и перед сбором дани.

Как всякий настоящий охотник, Владимир Всеволодович любил вспоминать различные происшедшие с ним необычные случаи и в назидание потомкам описал несколько эпизодов своей охотничьей эпопеи. Думаю, можно смело считать князя Владимира автором первого в русской истории письменно зафиксированного охотничьего рассказа.

Судите сами:. И Бог сохранил меня невредимым». Как видите, эта страшная охотничья байка написана стихами. Правда, у меня лично складывается впечатление, что князь описывает в них не столько свою охоту на всех перечисленных животных, сколько охоту этих животных на него…. Закончив описания всех травм и увечий, нанесённых ему злыми дикими зверями, Мономах продолжает повествование: «…всё сам делал… И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах, и о ястребах заботился».

Глагол «заботился» переводчик Д. Лихачёв прибавил уже от себя, на древнерусском этот фрагмент звучит так : «И в ловчих ловчий наряд сам есмь держал, и в конюсех, и о соколех, и о ястрябех». Поэтому трудно сказать, действительно ли князь лично вынашивал, кормил, лечил своих пернатых товарищей по охоте или просто строго следил за тем, чтобы на соколятне всё шло как надо.

Скорее, второе. Об этом говорит последующая, весьма красноречивая, фраза: «Так же то есть как и в случае с птицами и бедного смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным, и за церковным порядком и за службой сам наблюдал».

Весьма показательное сравнение, согласитесь: с одной стороны, смерд и вдовица, которых всякий обидеть может, а с другой — ловчие птицы а также лошади: «в конюсех» , столь же, выходит, беззащитные перед стоящим над ними и обслуживающим их персоналом. Далеко, видимо, было слугам Владимира Мономаха до вышколенных сокольников того же Алексея Михайловича… Совершенно иным было их социальное положение, иными отношениями были они связаны со своим князем… Но, на счастье птиц, лошадей, вдовиц и бедных смердов, на самом верху социальной лестницы стоял князь, который, по мысли Владимира Всеволодовича, должен всегда бдительно следить, чтобы слабейшим из его подданных не было никакой обиды.

В этом — княжеская заслуга, доблесть, если хотите. Сравнение же «церковного порядка и службы» с охотничьим порядком и — простите, но получается так — самими «ловами», то есть охотой, да не посчитаем мы, сегодняшние, кощунством. Мономах был глубоко верующим человеком, в этом убеждаешься, прочитав то же самое «Поучение», но вот отношение ко многим вещам тогда было иным, чем, скажем, в эпоху Ивана Грозного, духовник которого Сильвестр, автор знаменитой книги «Домострой», вообще помянул охоту, как проявление неправедной жизни: «А кто живёт не по-божески,… и отца духовного не слушает… далее перечисляются очень нехорошие поступки — воровство, клевета, всякие извращения, колдовство… А напоследок : …на охоту ходит с собаками и птицами … — прямиком все вместе в ад попадут…!!!

Разные эпохи — разные представления обо всём. Но, положа руку на сердце, позиция уважительного отношения князя Владимира к своим подданным, людям и животным, намного симпатичнее и ближе нам, сегодняшним… ххх Ну, и что же испытал сокольник-князь, когда, помолившись, по своему обыкновению «Господи, прибавь мне год к году, чтобы впредь … исправил жизнь свою!

Может быть, ощутил праведный гнев и негодование, а может быть, поняв, что искушение было слишком велико, сочувственно улыбнулся и подивился возможности кражи ценной птицы из перевеса. В любом случае, в уже существовавшем к тому времени законодательстве, установленном в своё время дедом нашего князя и позже исправленном его отцом и дядьями, за подобную кражу, как мы помним, взимались 3 гривны.

Случай с перевесом был, однако, особым, может быть, даже первым в истории русской соколиной охоты откуда я это знаю. Да оттуда, что впоследствии он, этот случай, вошёл в «Русскую Правду» как прецедент. И князь наказал преступника серьёзнее, чем предполагал прежний закон, не забыв при этом и себя, любимого см.

А после, как сказано в т. Пространной редакции «Русской Правды», «созвал дружину свою», т. Съезд выработал «Устав Володимерь Всеволодича», где статья о краже ловчей птицы звучала, вероятно, уже в соответствии с принятым ранее приговором:. Так что мы с Вами, дорогой читатель, должны низко поклониться тому замечательному человеку, что 1 лет назад совершил знаменательную кражу: благодаря его скверному поступку мы получили не просто интереснейшее письменное свидетельство существования соколиной охоты на Руси, но и возможность узнать об этой охоте нечто весьма конкретное.

О том, кто и с кем охотился в старину на Руси Итак, что нам даёт приведённый фрагмент «Русской Правды». Ну, во-первых, примем во внимание, что в обсуждении «Устава Владимира Всеволодовича» принимали участие представители трёх южнорусских городов — Киева, Белгорода, Переяслава.

Предшествующий вариант законодательства, где есть пункт о краже «чюжь песъ, любо ястребъ, любо соколъ», был принят отцом и дядьями Владимира, правившими, соответственно, в Киеве, Турове, Переяславле, Чернигове, а также Новгороде. Во-вторых, можно сразу же сделать вывод, что соколиная охота вовсе не являлась княжеской привилегией: как хотите, но никак не могу себе представить Ярослава Мудрого или Мстислава Удалого, обшаривающих под покровом ночи чужие перевесы.

Думаю, этим не занимался даже Святополк Окаянный. Продолжение следует… Из более позднего источника известно, что, например, среди жителей древнего Пскова немало было тех, кто «птицами вержеть на птицу» так неодобрительно отозвался о них спустя ещё лет митрополит Фотий.

То есть любой, самый обычный человек в принципе вполне мог выносить не только ястреба, но и мечту любого сокольника — сокола-сапсана если у него были на то соответствующие возможности. Мнение о том, что древнерусский сокол — это непременно сапсан, сформировалось, вероятно, в соответствии с нынешней терминологией, а также методом исключения: в отличие от западноевропейских сокольников того времени, писавших «охота с кречетом и другими соколами» в книге «De atre venandi cum avibus»; к ней мы ещё неоднократно вернёмся , русичи говорили: «ни соколу, ни кречету» «Слово о полку Игореве» , или же : «соколы и кречеты» это уже из более поздней «Задонщины».

То есть не объединяли два разных вида хищных птиц более общим названием. Что касается балобана, то это, бесспорно, самая загадочная ловчая птица древности. Для новгородцев XI в. А для тех же киевлян, например. И как именовали балобана во времена «Русской Правды»?

Может быть, также называли соколом или, как более крупного, относили к кречету. В-третьих, в Краткой, более древней, «Правде» наряду с ястребом и соколом упомянута собака, явно охотничья, за кражу которой также платили 3 гривны в Пространной редакции «пёс» нигде не упоминается.

Но об использовании или неиспользовании собак в древнерусской соколиной охоте надо сказать особо, что мы и сделаем — чуть позже.


В своё время люди этого сословия внесли немалую лепту в освоение русского Севера, однако труд их чаще всего оставался не только не оценённым, но и попросту неизвестным для потомков. А между тем именно они были в рядах первых, кто пересёк Полярный круг, изучал побережье Ледовитого океана, открывал неизвестные ранее реки и острова.

В основе тяжкого промысла этих людей лежала древняя царская забава — соколиная охота, где из всех хищных птиц превыше всего ценился кречет, обитающий лишь в районах Крайнего севера. Ценой за поимку редкой птицы почти всегда была человеческая жизнь — да и как могло быть иначе, если каждая экспедиция длилась по несколько месяцев, причем в условиях суровой полярной зимы, а у самих ловцов при этом не было практически никакой экипировки, кроме варежек, тулупа да выменянных у местных лопарей унтов.

Замерзали поэтому насмерть, иногда целыми семьями, но отказаться от гиблого промысла было нельзя — за «государевыми ловчими» следили строго, а во избежание соблазна найти себе другую работу им запрещали даже торговать пушниной, хотя её-то во время дальних походов удавалось добыть немало.

Выжившим платили за птицу щедро — но только за неё, никаких иных источников дохода у ловчих быть было не должно. Неудивительно поэтому, что к началу XIX века — когда крестьяне получили возможность заниматься свободной торговлей — сословие ловцов кречетов моментально исчезло, а с ними сошла на нет и сама древняя царская забава.

О представителях почти забытой и при этом одной из самых опасных профессий на Руси — «сокольих помытчиках» — мы и расскажем в этой истории. Считается, что традиция охоты с использованием ловчих птиц зародилась примерно 4 тысячи лет назад. Соколиной охотой занимались уже в древней Ассирии — доказательством этому служат артефакты, обнаруженные во дворце Дур-Шаррукин, принадлежавшем ассирийскому царю Саргону II.

Позже изображение сокола мы встречаем на портрете Императора Священной Римской империи Фридриха II XII век , который, как считается, даже написал трактат под названием «De arte venandi cum avibus» «Об искусстве охоты с птицами».

По свидетельствам современников, охотиться король выезжал чуть ли не каждый день, а его свита поражала своей роскошью и численностью. Не менее популярной охота с хищными птицами была и на Руси, и первое упоминание об этой «забаве» относится ещё к языческому для нашей страны IX веку.

Россия с её бескрайними просторами будто специально была создана для соколиной охоты, и ею в полной мере увлекались все московские цари — от Рюриковичей до Романовых. При царе Иване III Великом произошла знаменитая московская история с царским сокольничим Трифоном, сперва потерявшим ценную птицу в районе нынешнего лесопарка Сокольники, а затем чудесно нашедшим своего сокола в селе Напрудном, где он и воздвиг в благодарность своему небесному покровителю белокаменный храм.

Один из приделов этого храма, уцелевший после его взрыва в е годы, и по сей день стоит на Трифоновской улице в Москве, возле Олимпийского проспекта. О том, насколько эта московская легенда была популярна в народе, говорит хотя бы тот факт, что с XVI века в российской иконописи и сам святой Трифон, чьи деяния вообще-то относятся к эпохе Римской империи и становления христианства, чаще всего изображается уже с соколом в руках.

Что интересно, до этого святой представал на иконах с серпом и виноградной лозой — наследие болгарской интерпретации о Трифоне-виноградаре, согласно которой однажды, непочтительно обратившись в Богородице, он сам себе случайно отрезал нос. Как видим, народные предания нередко самым существенным образом влияли не только на историческое изображение реальных событий, но и на представления о житие святых.

Примерно то же произошло и с московской историей. Народная молва окрестила сокольничего Трифоном и перенесла его во времена правления Алексея Михайловича — второго царя из династии Романовых. Это неудивительно, ибо именно при этом царе соколиная охота достигла своего расцвета.

Однако в реальности, как считают многие исследователи, всё произошло гораздо раньше — ещё при царе Иване III Великом, а провинившегося сокольничего звали вовсе не Трифон, а Иван Юрьевич Патрикеев, и был он знатным боярином и даже приходился двоюродным братом самому царю.

Действительно ли именно этот человек воздвиг храм в бывшем великокняжеском селе Напрудное, и в каком точно году это произошло — остается только гадать. Но вернемся к соколиной охоте. Им становится огромный лесной массив на Северо-восточной окраине города, позже прозванный Сокольниками. А первый из Романовых — царь Михаил Фёдорович, взошедший на престол после утихомиривания смуты и изгнания польских интервентов, превратил охоту в статусное мероприятие, участие в котором во многом определяло близость к царю.

Страстный любитель травли медведя, царь даже издал сомнительный с современной точки зрения указ, предписывавший царским охотникам и псарям изымать у любых людей независимо от их рода и звания хороших охотничьих псов и медведей в те времена многие держали на дворе посаженного на цепь медведя — для забавы или для охраны дома.

Тех же, кто осмеливался возражать, ждала неминуемая кара — царские посланники имели при себе особую грамоту, которая предписывала местным властям выделять «стрельцов, пушкарей и рассыльщиков в помощь против ослушников, то есть тех бояр, дворян и прочих местных людей, которые бы не захотели добровольно расстаться с любимыми псами и медведями».

Впрочем, большие охоты Михаил Фёдорович устраивал не часто, преимущественно на медведя, и сам, бывало, по несколько лет в них не участвовал, хотя ловчих своих и сокольничих жаловал. Возможно, сказалось слабое здоровье монарха, уже в 30 лет жаловавшегося на слабость в ногах.

Его долгожданный сын и наследник царевич Алексей Михайлович, позже прозванный в народе Тишайшим, вырос в отцовском имении Покровское в районе нынешней Бакунинской улицы , основанном Михаилом Федоровичем после рождения дочери Ирины см.

Имение располагалось на берегу речки Рыбенка протекала в районе нынешней улицы Гастелло , и до Сокольников — излюбленного места охоты отца — отсюда было рукой подать. Насколько известно, на первую соколиную охоту Михаил Фёдорович взял сына, когда тому едва исполнилось 3 года — летом года Алексей родился в марте года.

Также известно о большой соколиной охоте года, во время которой в мастерстве соревновались отечественные и иностранные сокольники, приехавшие в царские охотничьи угодья в Рубцово-Покровском. Кстати, следует вспомнить, что в это время во Франции, которая являлась тогда законодателем мод в Старом свете, правил поклонник соколиной охоты Людовик XIII.

Что же касается юного царевича Алексея Михайловича, то из всех видов охот больше других его будоражила именно охота с птицами. Алексей вообще любил птиц, на праздники и именины ему всегда дарили птенцов петушков или других пернатых, с которыми он постоянно возился.

Его воспитатель — боярин Морозов — сам владел собственной соколиной охотой и развивал в мальчике страсть к птицам и охотой с ними. Поэтому Алексей всегда упрашивал своего самодержца-отца «потешить» его соколиной охотой.

Как было тут устоять? Все эти выезды тщательно протоколировались, благодаря чему нам доподлинно известно, что в последний раз царь «тешил» своего сына соколиной охотой в Покровском-Рубцове 10 сентября года. Двумя годами позже, не дотянув одного года до своего летия, Михаил Фёдорович скончался от «многого сиденья и кручины».

В отличие от отца, предававшегося охоте скорее «по необходимости», Алексей Михайлович, заняв трон, отдался охоте безраздельно, как поэт своему вдохновению. Сам себя государь называл «охотником достоверным», то есть истинным или, если так можно выразиться, «заклятым».

Об интенсивности его «болезни» говорит, например, тот факт, что он отправился на охоту уже через пять дней после свадьбы на Марии Милославской в году. А в году, в разгар похода против Польши, царь не утерпел и устроил-таки большую медвежью охоту.

О том, с каким размахом проводилась охота при юном царе, красноречиво свидетельствует описание, приведенное в книге «Великокняжеская, царская и императорская охота на Руси» главного охотоведа Российской империи конца XIX века, заведующего хозяйством Императорской охоты генерал-лейтенанта Николая Кутепова: «В Апреле года Алексей Михайлович делал выезд в село Покровское.

Наперед был отправлен в Покровское с постельным возком постельничий и с ним стряпчий с ключом Григорий Ртищев, которых сопровождали жильцы, в количестве человек, в цветном платье, ехавшие на аргамаках и жеребцах, убранных ратною сбруей; жильцы были выстроены в колонну по три в ряд.

За ними ехал стрелецкий голова Михайло Зыбин с сотниками стрелецкого приказа и стрельцами на конях; стрельцов, также в цветном платье и с карабинами, ехали по пяти человек в ряд. За стрельцами ехало рейтаров, построенных рейтарским строем, имея во главе полковников и иных начальных людей.

За ними 12 человек стрелков с долгими пищалями. Далее следовал дьяк конюшенного приказа Дмитрий Булгаков, а за ним конюхи вели государева седла простых жеребцов, аргамаков, коней и иноходцев, всего 40 лошадей в великолепных седлах и полном «большом» наряде; за верховыми лошадьми следовали две перемены возников, т.

Далее ехал сам царь в аглицкой карете, запряженной шестериком темно-карих возников, с крашеным немецким перьем в начёлках; кучера были одеты в червчатые бархатные кафтаны и собольи шапки с немецкими перьями. С государем в карете ехали: против государя боярин Морозов, по правую сторону у дверцы князь Трубецкой, по левую князь Одоевский.

Впереди кареты ехал боярин Стрешнев, подле кареты справа — князь Хворостинин. За каретой следовал рында стольник князь Григорий княж Сунчалеев сын Черкаский с 12 жильцами в цветном платье, далее — ясельничий, за которым восемь пеших конюхов вели двух лошадей государева седла, в большом конском наряде и под нарядными большими седлами, а в руках те же конюхи несли нарядные седельные покровцы.

По обе стороны дороги шли пеших стрельцов, в цветных зипунах, при шпагах и кованых батогах. Вблизи самой кареты шли стрелецкие головы и сотники, одетые в шитых золотом бархатных ферязях и чюгах, с саблями и оправными топорами.

В хвосте этого кортежа ехали стольники, стряпчие, дворяне и всяких чинов люди, по трое в ряд, в цветном, расшитом золотом, платье, на аргамаках и других пород хороших конях, в великолепной сбруе. Шествие замыкал стряпчий с государевым запасным возком, имея позади себя простых стряпчих, в цветном платье, по трое в ряд, на конях».

Одно событие, впрочем, вскоре отвернуло Алексея Михайловича от медвежьей охоты, сделав его ещё более ярым поклонником «птичьей потехи». В окрестностях Звенигородского уезда, неподалеку от Саввино-Сторожевского монастыря, царь во время охоты оказался один на один с разъяренным медведем.

Монарх уже готовился принять неминуемую смерть, как вдруг ему явился святой Савва, основатель монастыря, отчего медведь убежал. Позже Алексей Михайлович много благоволил этому монастырю, но к медвежьей охоте охладел. А вот к соколиной, напротив, стал подходить системно. Царь поименно знал своих соколов, их достоинства и характеристики, беспокоился и справлялся о них даже в дальних походах.

Вот почему когда один из его любимых соколов по кличке Ширяй предполагают, что это имя он получил от фамилии своего сокольничего — Семёна Ширяева во время охоты промахнулся и разбился, упав с высоты, неподалёку от села Богородское в Сокольниках, потрясённый монарх приказал назвать поле, где произошла трагедия, в честь погибшей птицы — Ширяевым.

Много веков спустя, уже при советской власти, здесь появились Большая и Малая Ширяевские улицы и стадион «Спартак». Едва ли не первым из российских самодержцев Алексей Михайлович озаботился вопросом охраны обитателей подмосковных охотничьих угодий, строго-настрого запретив неразрешённые охоты и ловлю птиц в подмосковных лесах.

Заботился он также о состоянии подмосковных болот, богатых птицей, особенно выделяя Кунцевские болота и угодья близ села Хорошово. Вообще же мест для соколиной охоты при Алексее Михайловиче в окрестностях Москвы было много, и у каждого была своя роль в царской потехе. Излюбленными местами охоты были Сокольники, село Покровское-Рубцово, село Коломенское с обширными заводями, окрестности Кунцева и села Хорошово.

В селе Семёновское, примыкавшем к нынешнему Лефортово, прикармливали диких утят, на что царь специально выделял казённый овёс. А в болотистых рощах между сёлами Напрудное и Сущёво натаскивали молодых сапсанов и кречетов.

Столь широко поставленная охота требовала постоянного притока новых птиц. Задачу их отлова и возложили на крестьян, назвав их «сокольими помытчиками» от словам «помыкать» — дрессировать, держать в неволе — они образовывали целые сословия, наиболее известные из которых проживали в Архангельской губернии, в Ростове великом, в Переславле-Залесском… Крестьяне эти считались «государевыми», собственной земли многим из них не полагалось вовсе, дабы всё своё рвение употребляли они на поимку птиц для царской охоты.

А кречетов и соколов ко двору требовалось много. Сотни и тысячи , если точнее. Ведь использовались эти птицы не только для охоты, но и в качестве царской награды наиболее отличившимся боярам, придворным, а ещё и как знак великой милости иностранным государям и послам… Впрочем, с ястребами и прочими обитателями Средней полосы особых проблем не возникало — их в избытке поставляли ко двору не только крестьяне — «сокольи помытчики», но и так называемые «охотчие помытчики» то есть частные лица, занимавшиеся отловом птицы по собственной воле и к собственной выгоде.

Благо, с помощью силков и голубя, использовавшегося в качестве приманки, поймать сокола и ястреба было делом несложным. Другое дело кречеты, ценившиеся — благодаря своему размеру и силе — превыше всего. Обитают кречеты исключительно в глубинах Сибири и за Полярным кругом, и поимка их была делом нелёгким, хлопотным и опасным.

Организованная ловля изначально проводилась только на берегах Белого моря, а людей, которые промышляли в этом регионе, стали называть Двинскими помытчиками — по имени реки Двина, впадающей в Белое море. Двинские помытчики работали артелями по человек.

Однако они не могли поставить ко двору требующегося числа птиц, и тогда география вылова была расширена. Кречетов начали добывать в Сибири. Безусловно, и тут находилось немало добровольцев — птиц в царские кречатни из Сибири поставляли татары да служивые люди, местные жители-самоеды, а с Кольского полуострова — расквартированные на «Кольском остроге» стрельцы.

Однако основная нагрузка ложилась на плечи профессиональных ловцов — «сокольих помытчиков», прежде всего, из числа двинских, ярославских или ростовских крестьян, для которых поставка кречета ко двору стала формой оброка. Чтобы крестьяне не помышляли сбывать пойманную птицу за границу, ещё при Михаиле Фёдоровиче был издан в году указ, предписывавший каждому из них сдавать по кречетов ко двору ежегодно, а ежели кто в воровстве уличён будет, то быть ему «в великой опале и казни».

Проблема усугублялась ещё и тем, что пойманных с превеликим трудом птенцов мало было довезти до Москвы живыми и здоровыми, но в случае любых задержек с отправкой помытчики были обязаны самостоятельно обучить молодых соколов и кречетов — прежде всего, приручить их к человеку и заставить послушно садиться на перчатку.

Но наибольшие трудности были связаны именно с перевозкой. Молодых птиц везли в специальных возках или ящиках, обитых изнутри войлоком или рогожей, чтобы на ухабах и канавах птенцы не поломали себе перьев. Для прокорма птиц помытчикам выделялись специальные средства местными воеводами, а специальные царские грамоты предписывали беспрепятственно пропускать «спецтранспорт» с птицей через заставы и при необходимости выделять зерно и мясо на прокорм.

Тем не менее, в пути могло возникнуть всякое — помытчик мог напиться сам хотя специальным указом им строго-настрого запрещалось не только пьянствовать в пути, но и «подвергаться всяким соблазнам» , могли встретить дурных людей на постоялом дворе — наконец, птица могла просто заболеть от долгого сидения в ящиках.

В любом случае виноватыми всегда оставались помытчики, не имевшие возможности даже скрыть происшествие или подменить больную птицу свежепойманной, поскольку на каждый «транспорт» составлялась подробная опись всех птенцов с перечислением их особенностей. Привезённая в Москву птица отправлялась на кречатни.

В Москве их было две: первая появилась в селе Семёновское, а вторая — каменная — в Коломенском. Она сохранилась до наших дней.

007 Живая история Соколиная охота avi

Поделиться:

Leave a Reply